Из воспоминаний В.К. Архапчева. | Сайт журнала "Мы-земляки"

Купить журнал

Купить журнал Мы-земляки

Архив номеров

Архив номеров журнала Мы-земляки

Статьи журнала

Полные версии статей жернала Мы-земляки

On-line подписка

Подписка на журнал Мы-земляки

Журнал в соцсети

Журнал Мы-земляки в социальной сети Вконтакте

Печать
PDF

Из воспоминаний В.К. Архапчева.

Автор: Administrator.

«…С чем мы входим в жизнь и с чем уходим из нее?

Для чего и для кого живем?..»

(В.М. Шукшин)

 

Эти слова – жизненное кредо Валерия Константиновича Архапчева, родившегося в  далеком 1941-ом. Судьба его семьи – одна из многих трагических судеб людей того времени. Война, голод, холод, разруха, послевоенные репрессии…  Забыть бы и не вспоминать… А он не унывает: живет в славном Верещагино, растит внуков, когда выпадает – с удовольствием нянчится с правнуками, зачитывается Шукшиным и великолепно играет на гармошке!

И помнит!..

Из воспоминаний В.К. Архапчева.

 

Моя мама.

Моя мама, Вера Михайловна Архапчева, родилась 13 мая 1921 года в городе Лозовая Харьковской области.

Вот что рассказала она мне о своих детских годах: «Сызмальства я любила петь песни и читать. До школы уже знала всю азбуку. Моей первой книжкой был «Кобзарь» Тараса Григорьевича Шевченко… Заберусь в траву, на полянку, раскрою книжку и, читая стихи и поэмы, придумываю сама мелодии к ним и начинаю петь стихи. Прохожие, глядя на поющую маленькую девочку, вздыхали и говорили: «Горькая доля будет у этого ребёнка». А ребёнок был счастлив, весь светился и пел песни».

В 1931 году на Украину, как и на Россию, обрушился страшный голод. Семье мамы удалось переехать в деревню Домаха Лозовского района – там, ближе к земле, был шанс выжить. Картина голода запомнилась такой: одинокая, неизвестно чья, измождённая лошадь вся в болячках ходит по пустому полю. Люди умирали тысячами, их не успевали хоронить...

Позже, в поисках лучшей доли, семья Веры переезжает поближе к промышленному городу. Там отец девочки, с его-то «золотыми» руками (его так и звали: «мастер нарасхват»), надеется найти работу.

Феодосия встретила гроздьями душистой белой акации, новой школой, новыми друзьями  и новыми впечатлениями. Большинство жителей города говорят по-русски. Пришлось перестраиваться на ходу. За год маленькая Вера научилась писать и говорить на русском языке, в школе получала одни «пятерки» и очень быстро стала примером для одноклассников. Любимыми ее предметы – русский и география.

Но все закончилось в 7 классе. Не успел отец купить ежедневники, как заявил: «Всё, дочка, учиться больше не получится, надо тебе работать». Причина простая – тяжёлое материальное положение семьи. Пришлось начинать трудовую жизнь. Вера устроилась в рыбный кооператив уборщицей – мыть кабинеты торгового центра. Начальник устроил Вере настоящий экзамен: незаметно для нее начал постоянно разбрасывать мелкие монеты на пол и ждать, как поведет себя новая сотрудница. А Вера мыла полы и добросовестно собирала денежки, а на утро возвращала хозяину. И это в страшные голодные годы! Оценив по достоинству честность, порядочность, аккуратность и исполнительность девушки, начальник рыбкоопа стал опекать ее, как свою дочь, он же советовал ей учиться дальше.

Прошло какое-то время, и мама решилась поступить в гидрометеорологический техникум, где шел набор абитуриентов. В техникуме требовались отличные знания по русскому языку, а этот предмет был одним из ее любимых, поэтому конкурс она прошла легко.

Учиться нравилось. Вера была одной из лучших студенток. По окончанию учёбы ее направили в село Ботьево Приазовского района Запорожской области на метеостанцию.

1941-й.

Вскоре наступил грозный 1941 год. Немец стремительно наступал по всему фронту. Многие горожане не успевали эвакуироваться в тыл. Да никто и не ставил такой задачи.  Части Красной Армии поспешно грузились на пароходы, стоявшие у причала, и  уходили в Севастополь. Я был тогда семимесячным ребенком. Моего отца, как ведущего специалиста порта Феодосии, секретаря комсомольской организации, НКВД готовил к работе в подполье. Для этого впоследствии был организован партизанский ялтинский отряд «Ява», снабжавший бойцов зерном, фуражом и другими припасами.

Воспоминания об этом времени страшные и неприятные. Маме никогда не забыть обрывки бумаги, летающие по обезлюдевшему городу, брошенную технику, закрытые магазины и ТИШИНУ. И только какой-то пьяный матрос с оружием в руках однажды  шел по улице и орал непристойные песни. Эта встреча для мамы могла быть роковой, только чудо спасло ей жизнь. Чудом стала русская женщина, оказавшая ей помощь.

Не менее страшным был и тот день, когда передовые части фашистов вошли в город. На семейном совете приняли решение: ехать в деревню и какое-то время жить  там. Так и сделали. Мама стала работать в колхозном яблоневом саду. Как вели себя оккупанты в это время? Мама вспоминала: «Странный народ были эти немцы - шныряли по домам и требовали яйцо, молоко, сало». Спасая свою семью от беды, мама выходила к непрошенным гостям и разговаривала с ними на немецком языке. Они же, услышав родной язык, учтиво откланивались и исчезали.

У войны не детское лицо.

Крым освободили в 44-ом году. Мне к тому времени исполнилось всего 4 года, но некоторые эпизоды тех страшных военных лет живут в моей памяти и по сей день.

Помню, например, лицо немецкого пилота с оскаленными зубами и отвратительной надменной улыбкой, летящего над нами на малой высоте. Помню и жуткие взрывы сброшенных им бомб. В дальнейшем, заслышав звук любого самолета, я с ужасом бросался под юбку прабабушки, а ночные кошмары стали моими постоянными спутниками. Другие же люди никуда не прятались и от безысходного положения только молились Богу, рассуждая: «Попадет – хорошо, а нет – еще лучше».

Без вины осужденные.

В страшном 44-м году вспоминается одно раннее утро. Я лежу в маленькой деревянной кроватке, и вдруг со страшным стуком в дверь вваливаются какие-то дяди. Все в доме зашевелилось.  Я тогда не понимал, что  с этих минут началась новая веха в моей жизни – веха унижений, оскорблений и испытаний на прочность. Сотрудники  НКВД с оружием в руках зачитали приказ верховного, дали на сборы семье полчаса и практически раздетых выгнали на улицу. Отцу, учитывая его службу в партизанском отряде, предложили остаться, на что он ответил: «Нет, куда семья, туда и я». И вот вместе с другими несчастными нас, как родственников врагов народа, погрузили на телеги и повезли на станцию Нижнегорск. Дело в том, что моего дедушку по папиной линии, председателя колхоза (одного из двацатипятитысячников) арестовали и расстреляли в 1938 году. Этого факта власть не забыла. Сыграла свою роль и жизнь в оккупации, «под немцем». Хотя семья с немцами никогда не сотрудничала, сталинская власть посчитала нас «пособниками врага». Так мы отправились в уральскую землю.

Дорога на Урал.

Дорога на Урал оказалась тяжёлой и бесчело­вечной. Не хватало воды, пищи, по-летнему одетых людей не могла обогреть единственная стоявшая посредине вагона буржуйка.  Людям приходилось терпеть жуткую антисанитарию и ужасное зловоние. Как стирали, меняли пеленки, готовили пищу, ходили в туалет – я до сих пор не понимаю.

Однажды произошёл случай, чуть навеки  не разлучивший маму с семь­ей. Как-то состав остановился, и она реши­ла приготовить скудный обед: сварить в котелке немного крупы. Пока хлопотала у разведенного кем-то костра, поезд тронулся и ушел, а в нем - дети и свекровь. Рядом остался лишь муж. Так, без документов, без детей, на чужой незнакомой станции при­шлось принимать решение: любой ценой догонять своих. Пас­сажирских составов не было, но  незна­комая женщина-проводник товар­няка сжалилась над ними и разреши­ла разместиться наверху вагона. Весь день и всю ночь, лежа на угле, укрывшись от пронизывающего ветра плащ-палаткой провод­ника, бедолаги добирались до стан­ции Кын и своей семьи.

Далее дорога шла в Чусовой, Соликамск, потом в Левшино…  По пути следования всюду раздавалась команда: «Выходи на строение!», оглашался список, откуда-то появлялись вербовщики и за­бирали людей.

Жизнь в поселении.

После долгих мытарств и скитаний по Молотовской области наша семья, наконец, прибыла на постоянное место жительства в разъезд Кукетский Верещагинского района. Так закончилась на Крымской земле «карьера» отца – подпольщика и патриота и началась на Уральской «жизнь» «врага народа».

В то время в Краснокамске располагался филиал организации «Молотовнефть», занимающийся строительством бумажного комбината, а также разведкой и добычей нефти. Возведение комбината на 90 % осуществлялось спецпереселенцами (сосланными людьми). Большую часть их составляли поволжские немцы, евреи, болгары, греки, татары и люди других национальностей.

В поселении по линии НКВД назначался комендант. Люди, как солдаты на казарменном положении, обязаны были утром и вечером у него отмечаться. Чтобы попасть, например, в районную больницу или сделать покупки, у этого человека надо было выписать пропуск. Людей заставляли унижаться перед господином комендантом, который по своей значимости приравнивался к начальнику тюрьмы.

Поселение отличалось от лагеря лишь тем, что вместо колючей проволоки бараки окружал лес, вместо надзирателей – участковый с неограниченными правами и комендант с пистолетом.

Совхоз, который строили ссыльные, назвали Кукетским. Впоследствии он стал отделением совхоза-техникума «Уралец». Это подсобное хозяйство организовывалось для обеспечения Краснокамска продуктами питания. Перед поселенцами была поставлена задача – создать хозяйство в кратчайший срок, что они и делали.

Сначала вырубали лес, очищали площадки под строительство. На них возводили жилье, надворные постройки, пилораму, водонапорную башню, баню, гаражи, нефтебазу, магазин, клуб, столярную мастерскую, школу и медпункт. Потом очищали лес под распашку полей, строили фермы, сушилки для зерна и картофелехранилище. Был также построен железнодорожный тупик, площадка для отправки вагонов с мясом, молоком и овощами.

Пока шло сооружение бараков, которые спешили построить за лето, поселенцы жили на остановке Пузята, в пяти километрах от разъезда Кукетский. Там стояли два станционных здания, в них и ютились, словно селедки в бочке, несчастные люди. В помещениях, в основном, устраивали детей, а взрослые ночевали прямо на улице под открытым небом или в шалашах. Пищу тоже готовили на улице на огромной общей плите. Особенно тяжело было семейным. Сводила с ума антисанитария и  постоянная нехватка воды.

Работоспособные с утра и до позднего вечера трудились в Кукетском, мы же, голодные  дети, оставались на попечении немощных стариков. Нам все время страшно хотелось кушать. Помню, взрослые уйдут на работу, закроют нас в комнатушке, а мы с братом и  нашим другом Васей Мерасхариди стекло выставим и в лес убежим. Наберем грибов, сами не зная каких, и возвращаемся к излюбленному месту – лестнице на чердак. Я, как старший, бывало, заберусь повыше, а они стоят внизу в крапиве и с нетерпением ждут, когда я их накормлю. А я из собранных грибов достаю червей и сверху по маленькому кусочку бросаю им в открытые рты, как галчатам. Эту «грибовницу» они с удовольствием ели. Благо обошлось без отравлений!..

Люди работали, не покладая рук – понимали, что общее благополучие зависит от каждого. К зиме успели соорудить два больших барака, третий остался недостроенным. В зимнее время в их помещениях было очень холодно. Пока топилась буржуйка – еще ничего, но лишь огонь затухал, становилось, как на «Северном полюсе».

Надо отметить, что тяжелые условия жизни сплачивали народ, люди делились последним, что у них было, помогали друг другу.

 

Победный 1945-й.

Пришел незабываемый 1945-й год. В День Победы все репрессированные радовались, как дети: кто играл на скрипке, кто пел, кто плясал, кто плакал, кто смеялся. Вскоре появил­ся вербовщик, предложивший работу в совхозе-техникуме «Ура­лец». Резон его был таким: «будете сыты, не подохните с голоду». И все перебрались на разъезд  Кукетский. Поселили нас в заброшенном  доме, можно сказать, в нежилом. Пос­ле жизни в бараке это показалось настоящим раем. Впервые после скитаний, после нар, общих коридо­ров, проходных комнат … у каждой семьи появилась отдельная комната. Ка­кое это было счастье!

Но обещанный рай все же не наступал – и здесь основным спутником несча­стных людей был голод. Есть приходилось скромно не только потому, что продуктов практически не было, но и потому, что так полагалось: днем в каждую кастрюлю заглядывал оперуполномоченный и проверял, кто что варил и сколько.

От отчаяния и безыс­ходности приходилось воровать кар­тошку с поля. Помню, недалеко от нас стояла ШАХА – сооружение из лап ели и пихты. В ней под лапами находилась гнилая замороженная картошка на корм скоту. Вот в эту шаху я и делал рейды. Вокруг тьма, зима, а я ползу по снегу. Заберусь в нее, набью в карманы, за пазуху, и обратно ползу домой. Промерзну весь, но зато дома мать на горячей плите напечет нам деликатес – крахмальные лепешки, несравнимые ни с чем.

Еще был случай, когда отец завел кроликов. Они ели траву, не переставая. Забота по доставке корма была возложена на меня. Однажды я решил набрать клевер с совхозного поля. Работая, увлекся и не заметил, как сзади верхом на лошади подъехал объездчик. Не успел я увернуться, как получил по спине плеткой. Меня почти вырубило от неистовой боли. Брать что-либо с поля было преступлением: пусть все уйдет под снег, но не трогай! И вот под конвоем я с мешком был доставлен в комендатуру, как преступник. Началось разбирательство. Меня хотели определить в колонию, а отцу устроили такие неприятности, какие мало кому пожелаешь. И лишь благодаря директору совхоза, делу не был дан ход.

Воровство строго каралось: высылали за колючую проволоку на поселение в спецлагерь. Моя тетя, Архапчева Валентина Константиновна, за одну картошку по доносу получила год тюремного заключения.

Здесь жили замечательные люди.

Совхоз Кукетский был одной из основных баз по развитию сельскохозяйственного производства в районе, и мы, потомки, обязаны знать его создателей и всегда помнить этих замечательных тружеников.

Особо хочу сказать о немцах. Это были неутомимые люди. Порядок окружал их не только на рабочих местах. И в быту они тоже были для всех примером. Без преувеличения можно было сказать: немцев «золотые руки». И на стройке, и в животноводстве, и в полеводстве – они всегда были первыми.

Добрыми словами всегда вспоминаю семьи Броцман, Грауле, Верховских (кузнец экстракласса), Одаевых, Фукс, Петерс, Ной, Гергерт, Гердт (знаменитый сапожник), Мерасхариди, Дубровых, Лифаровых, Шпицерт, Бич, Шмидт, Винс, Шварц, Штоль, Кеслер, Кудряшовых… Пусть меня простят те, кого я не назвал – время стерло в моей памяти некоторые имена и фамилии.

Непререкаемым  авторитетом в совхозе  был Эрик Иванович Кнауэр. Этот инвалид, не имеющий ноги, был истинным гением. Ни одной отрасли в нашем местном хозяйстве не существовало без его изобретений. Сегодня этот замечательный человек живет в Германии. Когда Эрик Иванович узнал, что в Верещагино пишется «Книга Памяти», он выслал на ее создание денежную помощь – часть собственной пенсии и пенсии его супруги.

Мой отец.

Мой отец, Константин Афанасьевич Архапчев, родился в Крыму 1 июня 1914 года в деревне Манай Карасубазарского района. Его отец, Афанасий Константинович Архапчев,  работал председателем колхоза и именовался двадцатипятитысячником (в те времена в нашем государстве было такое трудовое движение). Папа пошел по стопам деда Афанасия: также стал в районе первым «гагановцем» (другое трудовое движение).

В страшные годы репрессий и террора, 14 ноября 1937 года, по чьему-то доносу деда и его брата арестовали. В тот же день их расстреляли. Бабушка, Любовь Порфирьевна, осталась с шестью малолетними ребятами. Мой отец, старший из детей, заменил расстрелянного дедушку, кормил, обувал и одевал многочисленное семейство.

Отец трудился в порту Феодосии. Оттуда отправляли товар на экспорт, в основном, в Германию. Работал добросовестно, среди товарищей пользовался непререкаемым авторитетом, поэтому ему доверили руководить бригадой на одном из участков.

Перед войной отец женился, а уже во время войны родились я и мой брат.

Трудовой путь в совхозе отец начинал с плотника. Потом работал на пилораме. Здесь однажды он чуть не попал за решетку. Во время проверки участковый высказал в его адрес непристойные оскорбления. Отец кинулся на обидчика с кулаками. На счастье, рядом оказался старший прораб совхоза Исаак Семенович Морговский, тоже из репрессированных. Он схватил отца и прошептал: «Костя, что ты делаешь? У тебя ведь семья!». После этого инцидента была долгая беседа с комендантом. Благодаря заступничеству Исаака Семеновича и директора совхоза, дело обошлось без последствий.

Совхоз Кукетский постепенно развивался. В хозяйстве появился крупный рогатый скот, стали выращивать свинину. Для корма животным необходим был фураж. Отца отправили на мельницу производить корм. Вскоре здесь оценили его трудолюбие и добросовестное отношение к работе. Директор предложил ему стать бригадиром животноводства. Новая должность пришлась отцу по душе. В этой работе он в полной мере раскрыл свои способности и талант. Также отцу пришлось вступить в партию. Старшее поколение помнит, что в те времена все руководители обязаны были быть коммунистами.

В совхозе впервые в районе началась серьезная селекционная работа по улучшению поголовья крупного рогатого скота. Применялись передовые методы по содержанию скота. На ферме, впервые в нашем районе, было применено машинной доение. Это чудо отечественного производства называлось «Ёлочка». Надои на ферме были лучшими в области. Когда совхоз «Кукетский» влился в «Уралец», его центральное отделение перекочевало в Зюкайку, туда же переместилась центральная ферма. По указанию руководства, отца немедленно переправили на центральную ферму. Имея хороший опыт работы в животноводстве, он вывел и эту ферму в передовые, и она стала одной из лучших в области. Сюда, за опытом, приезжали практически из всех районов Прикамья! Потом отца перевели на одну из отстающих ферм в деревне Захарята. И здесь он справился, вывел ферму на высокий уровень производства. После этого отца направили на самую худшую ферму, располагавшуюся в Салтыках. Понадобилось два года непрерывного труда, чтобы салтыковская ферма стала лучшей в совхозе, а затем и в районе.

Отцу дорого стоила эта работа. Ежедневные поездки на лошади за семь километров в холод, мороз, дождь и слякоть сказались на его здоровье. Он основательно простудил ноги, но при этом никогда не ложился на больничную койку.

Пока отца перебрасывали с места на место, центральная ферма стала сдавать свои позиции, и его вновь перевели туда. Людей, которых отправляли поднимать отстающие производства, называли гагановцами. Мой отец стал первым «гагановцем» в районе. В те годы шла война во Вьетнаме, и мы, дети, подшучивали над папой: «Батя поехал в очередной «Вьетнам» добровольцем разруху поднимать». А у отца был свой девиз: «Если надо – ­значит надо!»

Он был членом Бюро КПСС совхоза. Под его руководством Кукетская ферма стала первым коллективом Коммунистического Труда. По итогам соревнования ее труженики  были занесены в областную книгу «Трудовой славы». В 1965 году совхоз-техникум «Уралец» давал самые высокие надои молока в районе. Под руководством отца выросли знаменитые доярки, которые полвека назад, надаивали от своих коров до пяти тысяч литров молока в год. Их портреты постоянно украшали «Доску Почета» вдоль «Аллеи славы района».  Перечислю имена этих людей: доярка Е.Я. Вшивкова, член Верховного Совета СССР нескольких созывов, кавалер «Ордена Ленина», участник ВДНХ СССР, имеет награды ВДНХ. Доярка В.Л. Карпова, имеет медали ВДНХ. Доярка И.Г. Ной (репрессированная), участница ВДНХ, имеет медали ВДНХ. Телятница А.Г. Мальцева, награждена «Орденом Ленина». Доярка А.В. Неволина, кавалер ордена «Трудового Красного Знамени». Доярка Г.Г. Черемных, награждена орденом «Трудового Красного Знамени». Доярка М.Я. Одаева (репрессированная), участник ВДНХ, награждена четыремя бронзовыми медалями ВДНХ. Доярка Э.Ф. Фукс – три серебряные и две бронзовые медали ВДНХ, «Победитель социалистического соревнования».

За развитие и подъем животноводства в районе и в целом по стране отец был премирован приемником, велосипедом, мотоциклом «Урал». Четыре раза становился участником ВДНХ, награжден медалями ВДНХ – двумя большими серебряными, одной малой серебряной, пятью большими бронзовыми, одной малой бронзовой. Отец также награжден медалью «Победитель социалистического соревнования» Пермской области и Орденом Трудового Красного Знамени. На моего отца и на доярку Е.Я. Вшивкову готовились документы на присвоение им звания «Героя Социалистического Труда» с вручением Ордена Ленина, но … Нашлись завистливые люди, напомнили, где надо, о родственниках – «врагах народа»… В общем, не получили ни папа, ни та женщина, заслуженные награды.

Выйдя на пенсию, отец продолжал работать на центральной ферме. Но пришла тяжелая болезнь: сначала инсульт, потеря речи, потом гангрена с ампутацией одной, а затем и другой ноги. После семи месяцев мучительных болей 17 декабря 1985 года мой отец ушел из жизни.

 

О песне, гармошке и как нас воспитывали.

Родители приучали нас с детских лет быть самостоятельными. Помню, когда мне было 10, а брату Игорю 8, отец увез нас в лес на делянку заготавливать дрова на зиму. За летний сезон мы должны были припасти 20-22 куб. м. дров, т.е. спилить елки, очистить, сложить сучья, раскрежевать, а когда все доставят домой – распилить на чурки, расколоть и сложить в поленницы. Плюс копка огорода, посадка и уборка картошки. Ребята соседские играют в футбол, а мы, пока не сделаем норму, и думать ни о чем не можем!

Отец, конечно же, очень любил нас, но и был строг. За непослушание лупил ремнем, а иногда, если крепко ослушивались, мог и полешком проучить. Нас было три брата и одна сестра. Всем братьям был один закон: если кто набедокурил, получали все трое, а мне доставалось больше всех – старший, не доглядел. Мы отца понимали: война и репрессии – жизнь пошла не так, как хотелось.

Люди в то время были раздражительными, нервными, лишь одно помогало – песни, музыка. Забывались голод, холод, то что на теле лохмотья. Пение придавало силы и укрепляло веру в будущее. Когда становилось трудно, мы в семье пели. Песня для нас «была и матерью, и Родиной».

Мы, дети, всегда считались очень музыкальными и мечтали о своей гармошке. Но она стоила страшно дорого, а у нас не было даже обуви…

И вот в один из дней мы всей семьей поехали в Пермь за обувью. Она оказалась слишком дорогой. Вместо нее купили изумительной красоты гармошку. Все были вне себя от счастья. Семья жила очень бедно. Нас, детей у мамы с папой к тому времени было уже четверо, все богатство составляли три вилки из нержавеющей стали, купленные по случаю в Перми. Но, несмотря на суровые испытания, взрослые не забывали заниматься  нашим воспитанием. Со временем, мы, мальчики, стали прекрасными гармонистами и радовали односельчан своей музыкой.

Когда-то коренных жителей Кукет напугали: «К вам приедут спецпереселенцы, они – чуть ли не людоеды, не вздумайте с ними общаться и подходить к ним близко!». А мы, те самые «людоеды», доморощенные гармонисты, со временем своим талантом, добротой, рвением к работе, растопили недоверие людей, заслужили высоких оценок администрации совхоза-техникума «Уралец». Родителей даже, как бригадиров-животноводов, направили обмениваться опытом на ВДНХ в Москву.

Заключение.

Долгожданная реабилитация пришла в 1956 году. Власть признала свою вину, но миллионы людей, ушедших безвинно на тот свет, остались лежать в неродной им земле. Судьбы же тех, кто выжил, были искалечены.

В детстве я мечтал стать моряком, упрашивал отца и мать отдать меня в Нахимовское училище, и совершенно не понимал, почему все меня отговаривают. И только повзрослев, понял, что детей «врагов народа» в такие учебные заведения не принимали.

В дальнейшей жизни было множество других последствий, связанных с военным временем и репрессиями. И хотя судьба моей семьи – лишь частичка в мире судеб всего народа, я твердо уверен: мы должны помнить о случившемся, рассказывать о нем детям, чтоб и они, в свою очередь, помнили и не допускали подобного!


Свежие статьи