Крошки. Эпизоды военного времени
В майском номере журнала мы начали публиковать воспоминания, написанные известной пермской журналисткой Татьяной Черновой. Представляем вам первую часть ее мемуаров - несколько небольших эпизодов военного времени.
...Когда режешь хлебушко, непременно остаются крошки. Малюсенькие такие «ошмётки», выбросить в мусор их жаль.
Судьба режет жизнь на куски, но эпизоды, подобные хлебным крошечкам, память не «выбрасывает», а хранит цепко до самого конца.
Испорченный праздник
Тёплый солнечный день. Воскресенье. 22 июня 1941 года. В городском саду играет духовой оркестр… Наш 4 «а» почти в полном составе явился из Мотовилихи на праздник в честь окончания учебного года. Толпа детишек у Ротонды слушает пионервожатую в красном галстуке. Та выкрикивает начало речёвки, окончание которой мы подхватываем хором. Например, вожатая произносит первое слово: «Пионер», а мы отвечаем: «Всем ребятам пример». Шумно. Весело. Хорошо!
Но вдруг из большого чёрного репродуктора, что висит на дереве, сначала хрустнуло, потом мужской взволнованный голос произнёс:
«Внимание! Предаём чрезвычайное сообщение» …
«Ровно в четыре часа Киев бомбили, нам объявили, что началась война»… Это сегодня слова поэта Лебедева-Кумача – всего лишь строчка из популярной песни, а в тот день это было реальностью – ВОЙНА!
Праздник в городском саду быстро свернули, и уже через час растерянные, ещё до конца не осознавшие большой беды, мы возвращались в свою Мотовилиху. Трамвай медленно тащился в гору от Разгуляя, и все люди, входившие на остановках в вагон, говорили только о сообщении по радио.
Скоро в тыловой город на Каме-реке стали прибывать люди, которых взрослые называли эвакуированными. Их расселяли по баракам, общежитиям. Многие устроились у родных или знакомых. Так в нашей семнадцатой квартире вместо семи человек стало проживать двенадцать – это к Вере Сергеевне приехали родственники из Ленинграда. В районной больнице расположился госпиталь и мою маму из детского отделения перевели туда работать – врачей не хватало.
Некоторые школы тоже отдали для раненых. Так что учиться мы стали в две смены.
Тогда, 22 июня, в городском саду мы жалели, что праздник так быстро закончился. Оказалось, что всё поменялась не на один день, а на четыре долгих военных года…
Гитлер капут
Откуда она появилась в нашем дворе, не знал никто. Просто в один из холодных дней, выйдя на улицу, ребята обнаружили огромную собаку. Грязная, лохматая, злобная дворняга не подпускала к себе никого, однако с жадностью уплетала еду, которую ей принесли взрослые и дети. Днём пёс бегал по двору, гонясь за воробьями, а на ночь исчезал куда-то. Дикий нрав дворняги настораживал взрослых, и они не разрешали нам близко приближаться к животному.
Особенно ненавидел пёс военных. При виде людей в солдатских шинелях, он с диким остервенелым лаем бежал рядом с колонной, пытаясь ухватить солдат за сапоги. Эта ненависть удивляла, но найти объяснение такому поведению никто не мог, зато кличку псу придумали сходу: «Гитлер».
Погиб дворовый Гитлер зимой сорок четвёртого. В очередном «забеге» за военной колонной не заметил трамвая и попал под колёса…
Закопали бедолагу за соседними бараками. Над свежим холмом мы в голос прокричали: «Гитлер капут!» Честно сказать, глупую дворнягу было жалко, но Гитлера – ни капельки.
Мудрая еврейская бабушка Моисеевна, которая чтобы накормить двух маленьких внуков за рабочую хлебную карточку каждое утро убирала от снега наш двор, поставила точку в этой истории. Покачав головой, Моисеевна глубокомысленно заметила: «Гитлер по-другому умереть не может. Злой собаке – и смерть злая…»
Зарубинка
Рядом со стадионом «Молот» рынок называли «бродячим», потому что милиция его постоянно пыталась разогнать, а он уже через час-два возникал снова – только на несколько шагов подальше от прежнего места.
Именно здесь я их и встретила. Вчерашние солдаты без ног – этакие «обрубки» на дощечках с колесиками, которые они толкали перед собой руками в перчатках… Некоторые старше меня всего на пять-шесть лет, а выглядели стариками. Небритые, в пыльных гимнастёрках, на которых «болтались» медали, они держались от всех в стороне. Здесь у них не было ни дома, ни профессии, ни работы. Сбившись в стайку, они вполголоса говорили о чём-то своём, не вникая в жизнь «гражданских». Солдаты на деревяшках никого не обижали, ни с кем не ссорились – просто они всё ещё были там, на войне, а здесь далеко от фронта они оказались чужими…
Однажды я принесла на рынок несколько «беломоринок» и подойдя поближе молча протянула папиросы одному из солдатиков. Он поднял на меня огромные голубые глаза и спросил:
- Где взяла? Украла у отца?
- Дядька с войны вернулся, на папиросной фабрике работает…
Солдат взял папиросы и вдруг лицо искривилось в гримасе:
- Пожалела калеку?
Я отважилась возразить:
- Нет! А хотите я вам стихи почитаю, какие в госпитале раненым читала?
Он кивнул в знак согласия. Солдаты на деревяшках придвинулись ближе, я оказалась в кольце. Сначала запела: «Вьётся в тесной печурке огонь. На поленьях смола, как слеза. И поёт мне в земляне гармонь про улыбку твою и глаза…»
В тот день я читала и Пушкина про чудное мгновение, и «Бородино» Лермонтова, и «Жди меня» Симонова – всё, что помнила. Слушали молча. А когда я закончила импровизированный концерт, кольцо разомкнулось, и я ушла…
С тех пор солдатики на дощечках здоровались со мной за руку. Это было проявлением признания меня за «свою». Иногда они выпивали, а меня угощали дорогими конфетами. Сердобольные бабушки подкармливали инвалидов разваристой варёной картошкой и солёными огурчиками. Милиция их не трогала. Да и кому они мешали?!
Но вскоре они исчезли. Говорили, что их всех отправили на Валаам…
Много лет спустя, оказавшись на знаменитом острове, я спросила у местных:
- Где можно найти калек на деревянных дощечках-самокатах?
- Многие жили при монастыре, кто-то женился, кто-то помер. Война давно минула. Где их теперь искать?!
Странная штука память. Многое забылось, а дружба с солдатами на дощечках оставила у меня в душе зарубинку на всю жизнь.
Автор: Татьяна Чернова
Полную версию воспоминаний читайте в майском выпуске журнала, продолжение – в следующих номерах.