Запоздалое признание в любви

Посвящаю лучшему пермскому

другу Кете, Анатолию Николаевичу Кетову,

ставшему видным учёным-химиком.

А.Н. Кетов (слева), и автор воспоминаний.

Как я ее не любил, эту самую Пермь, еще когда осенью 1942 года речной пароход только причаливал к высокому Камскому берегу, городу Молотова, не любил потому, что она была так далеко от моей родной Одессы.

О, как спустя семьдесят лет найти слова признательности и благодарности за ту роль, которую она сыграла в жизни одиннадцати - тринадцатилетнего одесского пацана -  пермского огольца, как объясниться ей в непреходящей любви. Это трудно, но попробую.

Двадцать четвертого июля 1941 года, мама вывезла меня и бабушку из Одессы. Поскольку она работала в военторге, теперь уже 51 армии, средством передвижения была легендарная полуторка, которая в основном и возила нас до августа 1942 года. Мы оказались в Баку, затем пароходом в Астрахани с тем, чтобы двинуться в Сталинград. Туда нас повез знаменитый в период войны товарняк. Но наш путь завершился на станции Богдо (это возле озера Баскунчак). Очевидно, события под Сталинградом сыграли свою роль в маминой судьбе (напомню, что все это время она героически возила за собой мать и сына), короче, она получила разрешение ехать в Пермь. И таким же товарным поездом мы снова оказались в Астрахани.

Так началась наша настоящая эвакуация. Уж не помню, какими пароходами (их было несколько) мы доплыли до высокого Камского берега города Молотова (с чего и начался наш рассказ). Не могу не вспомнить об одном эпизоде, который на всю жизнь врезался в мою память. На одной из остановок (это было в районе Жигулей), я вышел на палубу и был потрясен: как будто прямо из реки вздымался роскошный сказочный лес как бы, терявшийся в высоте. Он и сегодня стоит перед моими глазами. И еще одно маленькое отступление. Есть такая штука, которая, по-умному, называется аберрация памяти. По прошествии стольких лет она начинает работать особенно интенсивно. Мне ее не избежать, но постараюсь говорить только о том, что безусловно   связано с моими пермскими воспоминаниями.

И так я стал «пермяком - в соленые уши, который поехал на лягуше».

Пароход пристал, когда уже темнело. Где и как мы провели ночь, не вспомнить. Но уже с утра первое, как теплая волна, впечатление. Мама, расставшись с действующей армией, запаслась какими-то ориентирами, адресами. И первый ее визит оказался к какому-то ответственному работнику Горисполкома. Я долго помнил его фамилию и даже имя и отчество, но теперь никак не могу вспомнить. Мама взяла меня с собой. И, первое, что он сделал, напоил ребенка горячим чаем и дал хлеб с маслом.  Я весь период, о котором уже рассказал, в отличие от сотен тысяч моих сверстников не голодал. Но до сих пор с теплым чувством вспоминаю тот его хлеб с маслом. Уже позже, читая роман С. Розенфельда «Доктор Сергеев» и воспоминания В. Пановой, я понял, что где-то рядом находился кабинет Людмилы Сергеевны Римской (в романе это Галина Степановна Рузская), ответственного секретаря горисполкома, замечательной женщины, относящейся к когорте тех немногих, которым обязаны многие.

Вероятно, им был решен вопрос о нашем жилье, и мы оказались на улице Кирова 63, в узкой комнате, через которую проходила хозяйка – Шурочка Есина, это в квартале между улицами «Звезды» и улицей «Комсомольский проспект».      Если это не последующее наслоение, то меня до сих пор умиляет это последнее название. Дом был старый, двухэтажный, с достаточно большим, по моим тогдашним восприятиям двором. Правда, когда уже в тринадцать лет вернулся в Одессу, то наш одесский двор, который казался огромным, уменьшился. Мы поселились на первом этаже, нам досталась узкая комната с окнами на улицу. Последняя деталь окажется очень важной, читатель скоро это поймет. Комната была проходной. Вот у этой милой женщины мы и прожили почти два года и крепко с ней сдружились. Она была одинока, хотя у нее был сын, много старше меня, но почему-то он жил отдельно. У Шурочки было две особенности. Во-первых, страсть передвигать – переставлять мебель. Сколь периодично, я конечно не помню, но зато что постоянно ручаюсь. Во – вторых, у нее был патефон, который сыграл в моей жизни огромную роль.

Вот он-то и заложил во мне любовь к пению, музыке (только в такой последовательности). Мне было до лампочки, что медведь наступил на мое ухо не лапой, а всеми четырьмя. Я до сих пор могу спеть «В далекий край товарищ улетает…» (кстати, одна строчка из песни     звучала, как «Родимый город, синий дым Китая» интересно, что много позже я вычитал в каких-то воспоминаниях аналогичное восприятие другими), «Я вас люблю любовью брата, а может быть еще, еще нежней», «Онегин, я скрывать не стану» и т.д.

Особое впечатление на меня производила ария о несчастной любви Колдуна к девушке Вивене: «но она осталась холодна, смеялась откровенно над страстью Колдуна», что и заставило его на встречу ветру взмахнуть крылом и на век уснуть.  Музыкальный след был таким сильным, что, слушая, как поет Ян Кипура в фильме «Песнь о любви» я очень хотел стать певцом. Ну, о том, что поныне, как только я открываю рот, у всех моих музыкальных друзей пропадают мелодии, я уж умолчу. Пою я до сих пор и этим обязан Перми.

В квартире, о которой идет речь, были еще два жильца – Фиса Баташова с дочкой и какая-то старая одинокая женщина. О первой я могу сказать только то, что моя мама много лет с ней переписывалась. Что касается второй, то хотя она об этом уже никогда не узнает, то ей, а значит Перми, я обязан знакомством с книгой, которая наряду с первым томом «Капитала» сопровождает меня всю жизнь и стала моим талисманом. Эта книга – «Граф Монте Кристо».  Добавлю только, что мне подчас хотелось (и это легко было сделать) отыскать это издание, но что-то суеверное меня удерживало и удерживает.

С некоторым запозданием я пошел в школу, в четвертый класс. Мы учились совместно только один год. Почти не помню остальных одноклассников, кроме Ларькина и только потому, что он был сыном ответственного партийного работника (однажды ему какие-то хулиганы дали папиросу, которая была начинена серой и взорвалась), и мою симпатию - Аду Борисову, которая запомнилась моей маме тем, что, узнав о моей болезни и живя у черта на куличках тут же примчалась как на крыльях. В 1943- 1944 годах мы уже учились раздельно, переехав в другое школьное здание, в котором до этого размещался госпиталь. Оно было большим и просторным, и связано для меня прежде всего благодарностью одной учительнице – Фирсовой Лидии Николаевне. Она преподавала русский язык и заложила в меня то гуманитарное начало, которое осталось при всех вариациях магистральным в моей жизни. Ну, наверное, и тем, что отчаянно боролась и в классе, и на переменах с моей непоседливостью.

Все это беспамятство можно объяснить тем, что школу нам с Кетой заменял Дом пионеров, который стал для нас сказочным Дворцом, «университетом» этих лет. Я умоляю (в украинском языке есть чудесное слово «благаю») пермских краеведов описать его историю тех лет, вспомнить людей, которые им руководили и в нем работали. Это будет поразительная повесть.

Он находился в старинном особняке. Как и когда мы с Кетой там оказались, забыл. Сначала записались в модельный кружок (это я - то, который, как говорит моя жена, гвоздя вбить не умею). Руководил им Василий Васильевич (фамилию не припоминаю), вырвавшийся из голодной блокады Ленинграда, приучивший, думаю, не только меня, поклоняться куску хлеба, бережно обращаться с ним. Коллективно мы строили модель «Авроры» в подарок обкому партии к двадцать шестой годовщине Октября. Нам с Кетой достались лодки, и мы их сотворили по одной. Как мне, много позже, рассказывал Кета во время своего пребывания в Одессе модель была сделана, находилась действительно в обкоме партии, но потом исчезла. Через некоторое время, очевидно, убедившись, что «модельщиков» с нас не получится, мы перешли в кружок который назывался «Бибактив». Он во многом сделал нас. Мы погрузились в книжное море. Не помню или не знаю сколько там было томов, но для нашего маленького роста оно было достаточно глубоко. Как я теперь знаю Дворец располагался в здании бывшего Кирилло-Мефодиевского училища, так что часть библиотеки последнего могла перейти по наследству. Мы получили полную свободу рыться в книгах, узнали, какое это чудо – энциклопедические словари Брокгауза и Эфрона. Мы брали по тому и, соревнуясь, пытались их прочесть, или, по крайней мере пролистать, отбирая для себя самое интересное. Нам было разрешено обслуживать наших сверстников, вести их абоненты. Мы узнали, что такое «кетеровские таблицы» и таинственные   библиотечные знаки на книжках заговорили.

Руководила «Бибактивом» чудесная женщина – Ирина Григорьевна Чумакова (если, я, в передаче фамилии ошибся, пермские краеведы, поправят). Она стала нашей «другой мамой», мы бывали у нее дома. Сохранившиеся у меня фото очень хорошо передают образ этой женщины – педагога, воспитателя, просветителя. Мне хочется, чтобы публикуемая   фотография помогла читателю глубже воспринять ее образ.

Но если «Бибактив» стал для нас сосредоточием нашей жизни, то это не значит, что этим дело ограничивалось. Помимо кружковой работы проводились и многие другие мероприятия.  Упомяну только три из них наиболее врезавшихся в память. Пермь приютила много писателей и деятелей искусства, эвакуированных из блокадного Ленинграда, в том числе и эстрады. На одном из музыкальных вечеров выступила артистка в потрясающем и ослепительном одеянии, ее платье блестело и сверкало, и пела она чудесных «Жили – пожили сорок четыре, сорок четыре веселых чижа, чиж судомойка, чиж поломойка, чиж… и т.д.». Все это было нечто феерическое. В то же время проходили сеансы занимательной науки. До сих пор помню, как, непонятно было, что все как-то взрывалось и гремело, когда экспериментатор проходил между двумя расположенными друг возле друга столов или просто проводил между ними длинной указкой. Но особенно знаменательной была встреча с писателем А. С. Новиковым – Прибоем. До сих пор помнится его коренастая моряцкая фигура и добрый взгляд. Читатель может в этом убедиться: он с нами сфотографировался.

Добавлю только, что ни во время поездок в Москву, ни специально я не выяснял, опубликована ли она, хранится ли в квартире-музее писателя. Но опять-таки, все это в меня вложила Пермь.

Но, как было сказано в одной чудесной повести «Завтра была война». Она была далеко, но пронизывала все наше детство, и мы чутко ощущали ее ход. Мы постоянно слушали «тарелку», знали, что Мотовилиха кует оружие на своих номерных заводах, что формируется Уральский добровольческий танковый корпус, не вылазили из кинотеатров и много раз смотрели «Секретаря райкома», как могли, помогали фронту. Это были и скромные подарки, которые мы собирали всем классом (тогда же я узнал слово кисет), патриотические письма   неизвестным, но любимым солдатам, и посильно помогали семьям тех, кто воевал, носили воду, неумело пилили дрова.   Нынешние дети уже не все знают кто такие «тимуровцы», а мы гордились этим званием. Если любознательные Миша или Аня прочтя эти заметки познакомятся с повестью Гайдара «Тимур и его команда», то я буду доволен.

На всю жизнь моим сверстникам запомнились посещения госпиталей. Думаю, что физические формы тех страданий, которые мы наблюдали, неизгладимо присутствуют и до ныне. Тем не менее мы храбро читали стихи, пели песни, вели беседы. До сих пор помню отрывочные строчки стихов, которые читал я. Из лирических – «Крест-накрест белые полоски» (на окнах); из сатирических – «Зачем фашисту нос? Чтоб вынюхивать измену и строчить на всех донос, - вот зачем фашисту нос». Впоследствии мне было недосуг доискиваться первоисточник. А было бы интересно.

Специфическим моим увлечением было собирание «генералов», хотя не думаю, что в этом я был одинок. До сих пор сохранилось несколько альбомов этой коллекции, начиная со Сталина, Жукова, Василевского и кончая генерал-майорами еще предвоенного времени которые потом становились маршалами. Не говоря уже о последующей судьбе многих, начиная с Берии, кончая, скажем, королем Румынии Михаем. Я передал эту коллекцию Пермскому краеведческому музею. Она интересна и сейчас, как образец полиграфической продукции, которая выпускалась в военное время в городе Молотове.

В альбоме который я уже упоминал, среди прочего сохранились газетные вырезки о буднях города Молотова. Одна – «Дома красной армии» открытого к двадцать шестой годовщине Великой Октябрьской Социалистической Революции; вторая – от 24 мая 1944 года того же фотокора – здание первого городского торга. Первая мне памятна тем, что я был на утреннике на открытие Дома Красной Армии, получил какие-гостинцы, но как только вышел на улицу, у меня их выхватили какие-то мальчишки и удрали. Детские обиды – серьезная вещь, хотя, как я сейчас могу понимать не от хорошей жизни этих мальчишек, все это произошло.

Кстати, собирал я и марки. Совершенно, как сейчас понимаю, бессистемно, деля их по принципу «наши» и «иностранные». Тем не менее, благодаря этому в мою память врезались многие географические названия, которые сегодня только специалисты могут объяснить, такие как Триполитания, Ньясса, Трансильвания или совершенно поиному сейчас воспринимаемые названия, которые в то время объединялись, как французские колонии (Реюньон, Среднее Конго, Чад и др.), а вот имеют ли они сейчас какую-то цену определять филателистам.

«На Каму» - таким был самый желанный клич мальчишек ближайших дворов в свободное время. И схватив лыжи, проверив самые бесхитростные крепления, мы гурьбой шли кататься. Для меня это длилось всего две зимы. Но когда, спустя двадцать лет, где-то в середине шестидесятых годов, я снова стал на лыжи, то с удивлением обнаружил, что навыки ходьбы «проснулись», лыжи стали для меня еще одним пермским подарком. Но я завел этот сюжет прежде всего, чтобы вспомнить и низко поклониться чудесному доктору, которому я без преувеличения обязан всей последующей жизнью. Это – Павел Иванович Чистяков. Дело в том, что я в детстве был моторным ребенком, немного близоруким, неумеющим завязывать шнурки ботинок на бантик. И вот, однажды, придя из школы и услышав клич «на Каму», я поспешно стал развязывать «узлы» на школьных ботинках, чтобы сменить на лыжные, они не поддавались. Чтобы лучше видеть, я прибег к помощи вилки, нагнулся, а она сорвалась и вонзилась в мой левый глаз. Когда же мама привезла меня в военный госпиталь и умоляла спасти раненый глаз, Павел Иванович отрезал: «Я должен спасать правый». И он не только его спас, но и сохранил левый, живым, пусть только различающим свет. Вот так всю жизнь я прожил с глазами Павла Ивановича Чистякова. Потом я много читал о том, сколько раненых, спас этот кудесник, один из виднейших советских врачей глазников. Не могу не сказать, что в книге «Пермь. Путеводитель-справочник» (1967) написано: «Зайдите в нашу художественную галерею, и вы увидите интересный портрет «Заслуженный деятель науки П.И.Чистяков» (художник П.А.Оборин).

Теперь вернемся к уже упомянутому «окну». Оно давало возможность видеть идущих по улице, а его подоконник служил мне письменным столом, за которым я делал уроки и взахлеб читал, сидя на топчане, который служил и кроватью, и стулом. А регулярно проходил мимо меня… прославленный, знаменитый, ленинградский театр оперы и балета имени С.М. Кирова.

Ларчик открывался просто. Рядом с нашим домом, чуть в глубине находилось студенческое общежитие, переданное на время эвакуации Кировскому театру к которому надо было идти чуть налево. Таким образом, во-первых, для меня зазвучали имена Сергеева и Балабиной, Яшугина и Дудинской, Шелест и Фрейдкова, Федоровского и Пономарева и многие другие, а во-вторых, образовалась дворовая мальчишеская кампания, членом которой я стал. Возникли знакомства наших родителей. Через нас ли («а с кем это дружат наши дети?»), через них ли («икс – хороший мальчик, дружи с ним»), не помню. Очевидно, технология была взаимной. Хорошо помню Митю Федоровского - внука и Вову Пономарева. С первым мы долго еще переписывались и встречались после войны, а потом связь прервалась. О втором особый разговор, который еще впереди.

Так что, стать завсегдатаем театра было просто. Я уже говорил о своих песенно-оперно подвигах, теперь же я погрузился в волшебное царство балета и заболел им на всю жизнь. Вот с этого места, как говорят в кино, чуть поподробнее.

Было что–то детски приключенческое видеть днем неотразимо элегантного Сергеева с неизменной спутницей миниатюрной, немного нескладной Балабиной, а вечером видеть ее сказочное преображение в волшебном танце, поражаться ее кружению, восхищаться прыжками Дудинской и считать с замиранием сердца кружения Шелест и Кирилловой. В Перми же я впервые увидел Уланову, которая как-то там мелькнула и станцевала. Каюсь, но только впоследствии, уже в Москве, что это за чудо. Пока же были другие кумиры, которые и в прямом и в переносном смысле были рядом со мной.

Теперь особый сюжет. Мне хочется назвать его «невольно к этим грустным берегам меня влечет неведомая сила», хотя он очень светлый и дорогой для меня. И опять-таки мне его подарила Пермь.

Уже было упомянуто, что моя мама работала в военторге, в одной из точек которого трудилась Леонтина Карловна Колпакова, у которой была дочь Ирина, моя ровесница. Дружили мамы, подружились и дети. Но и это еще не все. Уже став вроде взрослым, я сомнительную поговорку «деньги к деньгам» люблю продолжать, как «книги к книгам – люди к людям». Так вот, Леонтина Карловна, влюбленная еще с молодости в балет была очень близка к семье выдающегося деятеля театра В. Пономарева, и все это вместе определило жизненный путь Иринки, ставшей ученицей знаменитого училища Вагановой, которое в то время находилось в Перми. Поэтому я стал свидетелем первых шагов будущей звезды Советского балета, Народной артистки СССР, Героя Социалистического Труда, депутата Верховного Совета СССР -  Ирины Александровны Колпаковой.

А первыми, робкими и нелегкими, шажками ее стала роль маленькой Русалочки, которую я видел не раз и вряд ли отделял от Ирины, которую видел и у нас дома и в театральном общежитии. Из семейных былей-небылей: Ирина как-то за кулисами просила у Мельника – Яшугина копеечку на трамвай, а я обещал поколотить Пономарева младшего, который чем-то ее обидел.

Вот так в театральном плане текли наши дни. Но когда после Орла и Курска прогремели первые салютные залпы, ожидание сводок Совинформбюро стало святым. По мере же продвижения войск к Югу и снятия блокады Ленинграда нетерпение возрастало. В таком же состоянии находились наши мамы и мы с Ирой. И так случилось, почти одновременно, что моя мама добилась перевода в Одессу, а Леонтина Карловна с Ирой получили возможность вернуться в Ленинград. Тогда были сделаны две симметричные фотографии, которые публикуются.

А дружба не прерывалась. Нередко И.А.Колпакова и В.Семенов, ставшие мужем и женой, бывали в Одессе, я – в Ленинграде.  В 2008 году после долгого перерыва я увиделся с Ириной на Васильевском острове, на берегу Финского залива.    На книге, посвященной ее творческому пути, подаренной в 1981 году нам с женой, она написала: «На память о прекрасном прошедшем времени нашей юности».

А что касается   второй вырезки, то так получилось, что ее   оборот попал на дату – среда 24 мая 1944 года. До нашего отъезда из Перми оставалось несколько дней.

…Все умещается в четыре коротких слова: «Я люблю тебя Пермь».

………………………………………………………………………………….

Авторская справка:

Болдырев Игорь Андреевич (род. 1931г.), доктор экономических наук, профессор кафедры политических наук Южноукраинского национального педагогического университета имени К.Д. Ушинского.