Открытый финал
-ПЕРМЬ 1918 ГОДА – ГЛАЗАМИ ССЫЛЬНОГО МИХАИЛА РОМАНОВА (Опыт исторической реконструкции)
Михаилу Романову мы можем быть признательны еще за редкую возможность представить то время, воссоздать и частично реконструировать с помощью его дневника социально-политическую обстановку весны 1918 года – периода начала гражданской войны. И попутно ответим на вопрос, был ли Михаил Александрович аполитичен? Каких взглядов он придерживался? Вопросы эти интересуют сегодня многих исследователей, и не только в России, но и за рубежом. Вот, к примеру, какое письмо я получил недавно из Франции, от преподавателя истории, приезжавшего в Пермь.
«Возможно, Вы помните меня? 17 августа Вы провели для меня вдохновенную обзорную экскурсию по Перми и окрестностям, по следам Михаила Александровича Романова. Личность Великого князя Вы мне представили замечательно, я почувствовал и Вашу симпатию к нему, Вашу боль и страдание.
Самое притягательное и вдохновляющее для историка и археолога, это, с одной стороны, изучение судьбы, столь трагически прерванной, и необходимость продолжения исторического исследования. В этой связи многие вопросы еще ждут своего решения. Я ставлю перед собой эти вопросы. Такой, например: я часто читал, что Михаил Александрович, якобы, не интересовался политикой. И я удивился Вашей фразе о том, что Великий князь ждал решения народа или его волеизъявления через Учредительное собрание или Конституционное совещание, чтобы решить для себя, принимать корону или нет. Есть ли неопровержимые доказательства этому? Со своей стороны, во Франции, я собираюсь посетить могилы его супруги и сына Георгия Михайловича. Когда я был студентом, я жил в местечке Пасси, возле кладбище, где они, по Вашим словам, похоронены. Если бы вы сообщили мне точно, где покоится Георгий… Большого успеха в Ваших будущих поисках, исследованиях! С сердечным приветом Лук Госселин».
С подобными вопросами обращалась к автору в 2000 году американка Лиза Дэвидсон (штат Калифорния). Ее не только интересовал ход поиска места захоронения Михаила, но она предложила также посильную помощь фонду Михаила Романова…
МИХАИЛ ЧИТАЕТ ПЕРМСКИЕ «ИЗВЕСТИЯ»
ПОПЫТКА РАСШИФРОВАТЬ ЦАРСКИЙ ДНЕВНИК С ПОМОЩЬЮ «ПОДСТРОЧНИКА»
Из дневника М. Романова: «Вообще трудно понять, что творится, но что-то крупное назревает».
Дневник Михаила Александровича Романова, который он вел в пермской ссылке весной 1918 года, видимо, дошел до нас лишь частично. Его крайние даты – с 8 мая по 11 июня. Можно предположить, что в марте-апреле, пока Романов находился в тюрьме, возможности писать дневник у ссыльного не было. Августейших лиц с детства приучали аккуратно и методично вести дневник, но не откровенничать, поэтому и в романовских коротких записях мы почти не находим (за редким исключением) проявлений эмоций, чувств.
Но автор приводит фамилии людей, с кем он встречался и даже подружился. Упоминает места, которые он узнал и даже полюбил. Описывает наиболее важные политические события в стране и городе: передвижения на немецком фронте, выступление военнопленных чехословаков, взлет гетмана Скоропадского, генерала Краснова – их хорошо знал Михаил еще по Великой войне. Есть в дневнике названия спектаклей и книг и отзывы об организации …
К такому дневнику нужно подыскивать ключ, код, чтоб разгадать, укрупнить, приблизить к себе происходящее с человеком. И такой ключ есть. Расшифровать романовский дневник нам отчасти помогут… газеты того времени, а также воспоминания участников тех событий.
Однажды (в канун пермской ссылки, в дневнике за 1917 год) Михаил Александрович признался, что не может без чтения газет и что они сейчас «очень интересные». Это еще один аргумент в споре с теми, кто пытался выдать младшего брата царя за аполитичного человека. Политикой Романов-младший интересовался всегда и везде, Пермь - не исключение.
И «Известия Пермского губернского исполнительного комитета» читал с острым любопытством, не пропуская ни одного номера. К такому выводу приходишь, сопоставляя скупые дневниковые записи с газетными сообщениями. Синхронно.
Встречаются в дневнике почти оперативные сводки. Конечно, с дневниками 1915-1916 гг не сравнить, там фронтовые записи МА гораздо более подробные. Но все же и на Урале он верен себе:
«28 мая вторник. Пермь объявлена на военном положении. За последние дни отсюда посылали довольно много рот Красной Армии на разные внутренние фронты». И как всегда, и в этот день – заметка фенолога: «Весна страшно запоздала, а в Гатчине черемуха уже отцветает».
МА еще не знаком с особенностями уральской весны… Весну 18-го в Перми характеризуют ряд важных изменений. Пермские «Известия» поместили официальные сообщения о том, что въезд в город закрыт, так как нет ни квартир, ни продуктов. В условиях продовольственного кризиса жили не только пермяки, но и около 10 тысяч невольных гостей, тех пассажиров, которые ждали возможности проехать на поездах дальше на восток страны. А движение, из-за восстания чехословацкого корпуса было перекрыто вплоть до Омска и Новониколаевска.
На какие внутренние фронты отправлялись тогда красноармейские роты, нам станет ясно из информационного листка отдела местного управления наркомата внутренних дел (хранится в ГАРФе, цит. по книге В.М. Хрусталева «Великий князь Михаил Александрович», М.,2008, стр. 486):
«Пермь 30 мая. В Совете 13 большевиков и 11 левых эсеров. В городе на заводах Советская власть крепка, в волостях у крестьян слаба. В губернии контрреволюционеров нет, за исключением Чердынского уезда, куда была послана карательная экспедиция. Против Дутова губернский Совет послал целый полк. В городе существует партийная организация большевиков. Меньшевики и правые эсеры ведут агитацию, но успеха не имеют».
В справке Пермского истпарта (1923г.) атмосфера тех месяцев, «приромановских», создается в тревожных тонах: «В те дни большевикам в Перми все еще приходилось вести ожесточенную борьбу за большинство в Советах против эсеров и меньшевиков. Даже в Мотовилихинском Совете рабочих депутатов 50 процентов – чуждый большевикам элемент, с которым приходилось бороться».
Автор справки Конкордия Ольховская отмечает также, что «в те дни обывательщина Перми была сильно встревожена «гонением на церковь», которое принесла с собой Советская власть, производившая учет церковных ценностей в связи с отделением церкви от государства. Набожные старушки стали утешаться тем, ходили «хоть глазком взглянуть на помазанника божия. Таким образом около Михаила Романова и его прогулок создалось нечто вроде паломничества обывательщины».
Интересно, что в своем дневнике Михаил ни словечком не упоминает про такие знаки внимания. Зато несколько раз он с сожалением отмечает, что столичные газеты опять не привезли (почту доставляли с перебоями). Запись от 29 мая: «Газет не было из Петрограда уже два дня». 3 июня: «Московских и петроградских газет опять не было, и причина, кажется, та, что идет переброска Красной Армии с запада на восток к Екатеринбургу и еще в другие места, но куда – не знаю». В номере Романова устраивались даже читки газеты вслух!
Впрочем, для того времени это неудивительно. В «Петербургских дневниках» поэта Зинаиды Гиппиус (уж на что – богема!) встречаем запись от 14 февраля 1918 года:
«Очень смутно. Противоречиво. Даже по «ихним» газетам – которые мы только и имеем… Посольства некоторые выехали, другие спешно собираются. Но, кажется, и большевики «собираются». У них уже появились пробные камни, подготавливающие статьи, что, мол, Советская власть - вся Россия ей опора, и что, вот, мол, Урал…»
И вот – Урал… Вспомним впечатление, произведенное Михаилом на британского консула Брюса Локхарта. Англичанин отметил, как свободно говорил великий князь о войне, о политике. Чего стоила одна его фраза: «Слава Богу, атмосфера на фронте гораздо лучше, чем в Петербурге». После встречи дипломат записал неожиданный вывод: он общался с «принцем, из которого вышел бы прекрасный конституционный монарх». (Цит. по книге «Михаил и Наталья: жизнь и любовь последнего императора», М., 2008).
Мнение о том, что великий князь был чуть ли не аполитичным человеком, подкаблучником своей жены и т.п. – создавалось специально, чтобы развенчать, принизить образ последнего из Романовых- реального кандидата на власть.
«ЛЮДИ ДОБРЫЕ, ЧТО ЭТО ТАКОЕ?...» (ПЕРМСКАЯ МИЛИЦИЯ)
В первые дни своего пребывания в Перми в качестве ссыльного М.А. должен был отмечаться в милиции. Судя по всему, режим для Романова в те дни, после выхода из тюрьмы, был более-менее свободным. О чем говорит и запись в его дневнике 23 мая:
«Утром пошли в милицию, где (меня) спросили – почему мы больше туда не являемся? Мы ответили, что являемся последние дни в Чрезвычайный комитет, где сказано было, что они известят об этом милицию, но, конечно, забыли это сделать».(!).
Сдержанная ирония чувствуется во всем – но скоро автору будет уже не до смеха. Ужесточение режима для ссыльного произошло после того, как в руководстве Пермской ЧК появился Гавриил Мясников, во главе отдела борьбы с контрреволюцией. Первая стычка с ним у Романова произошла почти сразу же в здании, которое тогда занимала «Чрезвычайка». В доме Пермякова на углу ул. Петропавловской и Оханской (ныне Газеты «Звезда») чекисты занимали четыре кабинета, кроме того, в подвале здания была тюрьма, для «временного содержания арестованных».
«Пермь. 8/21 мая, вторник. В 11 часов Джонсон, Василий (Челышев-ред.) и я отправились в Пермскую окружную Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем. Я получил бумагу, в которой мне предлагалось являться туда ежедневно в 11 час. (Люди добрые, скажите, что это такое)…»
А когда Михаил, наконец, получил возможность полистать-почитать местные газеты, взгляд его упал на заметку в «Известиях Пермского губисполкома» за 22 марта. В ней сообщалось о первом общем собрании милиции 1-го участка советской милиции.
«1-й участок – это как раз наш, в центре», - сообразил МА.
В собрании участвовало 40 человек, людей совершенно разных профессий. И задачи перед столь пестрой публикой стояли такие: избрать «надзирателя помещения» (им согласился быть тов. Максименко), назначить «помощника лавочника» (тов. Евдокимов).
-Послушайте, что еще решила наша милиция, - зачитал вслух МА для сидевших рядом с ним: - Единогласно постановили прекратить картежную игру! Причем виновные в этом нарушении будут немедленно увольняться, вот так!
Серьезную часть резолюции собрания он читал уже про себя:
«… Заслушав доклад о текущем моменте тов. Комисарова, мы, милиционеры 1-го участка г. Перми, постановили объявить беспощадную борьбу нашим врагам – капиталистам всех стран, спасающим свои туго набитые деньгами карманы, награбленными во время трехлетней кровавой войны… Мир хижинам, война дворцам!»
Знали бы те пермские милиционеры первого призыва, каким на самом деле было отношение к войне ссыльного гражданина Романова!.. В одном из писем жене с фронта у него, тогда командира Туземной (Дикой) дивизии, вырвалось такое признание:
«Война и весь тот огромный ужас, который она за собой влечет, поневоле наводит каждого здравомыслящего человека на самые грустные мысли… Например, я чувствую большое озлобление к людям вообще, а главным образом к тем, которые стоят наверху, во главе, и допускают весь этот ужас».
Он признался, что особенно ему бывало совестно в лазаретах (вместе с Наташей они создали в своих домах два госпиталя) – «когда видишь столько страданий и могут подумать, что ты сам виноват в войне, стоишь так высоко и не мог предупредить»…
ХОТЕЛ ПРЕДУПРЕДИТЬ…
(«ШТУРМ» ЗИМНЕГО)
У Михаила в дневниках (которые я читал в московском архиве) есть более ранняя запись, сделанная в Петрограде. «Вторник 7 ноября 1917. … Прошли мимо Зимнего дворца и любовались его видом – все стены испещрены пулевыми пробоинами, а также и окна. Затем мы дошли до конца набережной, на Неве стояли «Хибинец», «Заря свободы», «Аврора» и «Зарница»… Во время политического разговора так кричали, что пришлось принять крутые меры, т.е. поставить возле себя председательский звонок для водворения порядка, а как крайняя мера – револьвер…» (Здесь и далее – выдержки из дневников МА, хранящихся в ГАРФ, ф.668 оп.1 д.136).
Вот запись 27 февраля 1917 года:
«Гатчина и Петроград, понедельник, начало анархии…. Я поехал в 9 ч. На Мойку к военному министру и передал по аппаратуре Юзе ген. Алексееву (в Могилев) для передачи Ники те меры, кот. принять немедленно для успокоения начавшейся революции, А именно:
Отставка всего кабинета, затем поручить кн. Львову выбрать новый кабинет по своему усмотрению
Я прибавил, что ответ должен быть дан теперь, т.к. время не терпит, каждый час дорог. Ответ был следующий: «никаких перемен не делать до моего приезда…»
…Ехать дальше не удалось, и мы свернули к Зимнему. Там были ген. Беляев и Хабалов, в распоряжении кот. было около 1000 человек, часть батальона Преобр. Полка 1 рота Гвард. Экипажа и 1 Донской каз. Полк. Мне удалось убедить генералов не защищать дворец, как ими было решено, и вывести людей до рассвета из Зимнего. И этим избежать неминуемого разгрома дворца рев. войсками. Бедный генерал Комаров был мне очень благодарен за такое мое содействие. В 5 час. Дж(онсон) и я решили покинуть Зимний и перешли на Миллионную, 12…»
Именно там, на Миллионной, Михаилом 2-м был подписан Манифест об отречении. Но об отречении не полном и безоговорочном, а - до созыва Учредительного собрания. То есть, Михаил Романов всецело полагался на честное и свободное волеизъявление народа …
Обратим внимание: стремясь предупредить вооруженное столкновение, Михаил убрал войска.
Еще накануне события, в начале 1918 года, МА сделал поразительную запись:
« …6 января. Вчера открылось Учредительное собрание под председательством Чернова. По слухам уже издан декрет об его роспуске. Были мирные манифестации, которые обстреливались большевиками. Вся борьба происходит между большевиками и с.р. (но не левыми из них)».
Эта запись говорит о высокой степени информированности Михаила, его включенности в злобу дня.
НАРОДНОЕ ВЕЧЕ ИЛИ «УЧРЕДИЛКА» ?
Будущее устройство государства волновало Михаила Ал. и в Перми, с неослабевающим интересом следил он за развитием демократических процессов. И в первую очередь – отношение к Учредительному собранию.
-Как же так можно назвать – «Учредилка»? – ворчал ссыльный, читая комментарии авторов коммунистических передовиц. Романову это было непонятно и тревожно…
Жители Пермской губернии впервые прочитали тексты двух «Манифестов», Николая и Михаила в газете «Пермская жизнь», во втором, экстренном выпуске (Редактор М.Д. Миславская) 4 марта 1917 года. (Телеграммы Петроградского Телеграфного Агентства «Пермских ведомостей»). Внимательный читатель сразу обратил внимание на то, что в Акте отречения, подписанном Михаилом II, было четко обозначено одно непременное условие:
«…Принял я твердое решение в том лишь случае воспринять Верховную власть, если таковая будет воля великого народа нашего, которому и надлежит всенародным голосованием через представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые законы Государства Российского».
В коротком тексте манифеста название выборного органа приведено даже дважды – как вбито в память каждого. Михаил призвал всех граждан подчиниться Временному правительству «впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительное Собрание своим решением об образе правления выразит волю народа».
В Пермских «Известиях» он прочитал такую резолюцию из Александровского завода:
«1) Горячо приветствуем СНК (Совет народных комиссаров).
2) Признаем только такое УС, которое способно укрепить завоевание Октябрьской революции… вопреки всем явным и тайным врагам рабочих и малоимущих слоев.
3) Обращение депутатов Пермской губернии от оборонческо-социалистического лагеря о поддержке УС, не признавшего народных завоеваний совершенных в октябре, считать вредной попыткой натравить одну часть населения на другую и тем самым вызвать гражданскую войну…» (!). Депутатов, подписавших упомянутое обращение, предлагалось считать «лишенными доверия народа».
Заканчивалась эта резолюция, подписанная председателем исполкома совета рабочих депутатов М.Старковым, обвинением буржуев:
«…Трудовому населению приходится напрягать все силы для утверждения новых начал жизни и устранения многочисленных разрух, в бездну которых имущие классы толкнули нашу страну путем войн и хищных спекуляций».
Такой оборот МА никак не мог принять. Он был убежден, что депутаты Учредительного собрания и есть представители народа, лишать их доверия – значит раскалывать страну, общество…
В той ситуации раскол был выгоден определенным политическим силам, прежде всего партии большевиков. Проиграв политическую борьбу, эсдэки-ленинцы сделали ставку на вооруженную силу, и «Учредилка», как стали называть собрание-народное вече – была ими разогнана. Что и предвидел Михаил Романов. Дорисовать картину общественных настроений в Пермской губернии в начале 1918 года нам помогут воспоминания видного чекиста С.А. Болотова. В главе «Гром грянул. (Импровизированный митинг)» он подробно описывает события в Перми и Оханском уезде, последовавшие сразу после 27 февраля 1917 года. То есть, на следующий день:
«…Полковник Громов (нач. Оханского воинского гарнизона- В.Г.), получив телеграмму, отдал немедленно приказание выстроить на сборном пункте гарнизон, где перед собравшимися командами произнес коротенькую речь, закончив ее сообщением (о постигшем Россию несчастии) в виде отказа Царя от престола и передаче его брату Михаилу, после чего предложил крикнуть Ура за Государя. Предложение его было встречено со стороны сознательных солдат гробовым молчанием. Несколько забитых ратников и татар конского запаса крикнули «Ура» - но оно вышло очень жиденьким..
Заметив настроение солдат, полковник Громов заговорил о том, что не было указано в телеграмме Синдецкого (командующего Казанским округом). О немецком влиянии на Царя жены и матери. После 2часовой речи он замолчал. Все солдаты ждали приказа разойтись…»
А вот какая обстановка складывалась несколько месяцев спустя в Перми. Из воспоминаний председателя Усольского ревкома М. Горшкова-Касьянова:
"...В городе стали распространяться слухи, главным образом среди мещан, буржуазии и солдат..., о том, что не худо бы вновь на престол пригласить Михаила. Стали всячески говорить о полководческом искусстве и связях с буржуазией. Было ясно, что буржуазия готовится встать под знамя Михаила. Держать в такой обстановке Михаила было невозможно..." (ГАНИ-Пермский Госархив новейшей истории и общественно-политических движений, ф. 90, оп. 2, д. Г-19, л. 52-53).
«УМОПОМРАЧИТЕЛИ ЗА РАБОТОЙ»
Михаил Александрович не мог не обратить внимание на шумную, задиристую антиклерикальную кампанию, которую вела главная советская газета всю весну того года. «Умопомрачители за работой»… «О том, как батюшки лгут»… (о запрете богослужений)… «Монастырская тюрьма» (выдержки из «интересной книги» А. Пругавина). «Почему шумят попы?» Заголовки один хлеще другого.
Анализируя эту полемику, попытаемся воспринимать ее глазами МА. Удалось установить, кто вел в редакции антирелигиозную тему. В библиотеке Пермского краевого музея сохранилась редкая подшивка «Известий Пермского губисполкома» за 1918 год, редакционный экземпляр, с разметкой гонораров. Так вот, на заметках записного атеиста В.Серогорского, «Свободного мыслителя» и даже «Свободного священника» синим карандашом крупно везде написана подлинная фамилия автора – В. Сорокин. Тот самый тов. Сорокин, председатель губ(окр)исполкома, член редколлегии «Известий» (редактором был тов. Маратов (Ф.Лукоянов). Сорокин прикрывал операцию по похищению Михаила и Джонсона. «Рассмеялся и ушел» - это о нем, пермском прокураторе, написали непосредственные исполнители казни, готовившие акцию.
В нескольких номерах газеты публиковалась статья с продолжениями «Что значит закон о свободе совести и отделении церкви от государства». Полемические статьи, принадлежавшие перу местных атеистов, были написаны резко и хлестко, в вызывающе грубой манере.
«Мы принимаем вызов!» - так назван «ответ вождю местной черной рати мракобесов» епископу Пермскому и Кунгурскому АНДРОНИКУ. Опубликова опус на 1-й полосе номера за пятницу 3 мая. Автор – тот самый «Свободный мыслитель» (В.Сорокин) - гневался по поводу частичного запрета богослужений, введенного в знак протеста против грабительской политики богоборцев в пермских храмах. Власти опасались народных бунтов на религиозной почве.
Тревожно становилось на душе МА после прочтения такой яростной хулы на священство. С владыкой он был знаком и очень уважал его, они побывали на его службе вместе с Натальей Сергеевной.
Их встреча произошла во время празднования Пасхи… В тот день – это была пятница, 10 мая по новому стилю – Михаил записал в дневнике:
«В половине шестого Наташа, Джонсон и я отправились в Петропавловский собор, где служил пасхальную вечерню архиепископ Андроник, - служит он очень хорошо».
Михаил и Наташа были воцерковленными людьми. В августе 1916 года Наташа читала строки письма от Михаила с фронта: «…Я мысленно старался перенестись в Гатчину, в дворцовую (мою любимую) церковь, где мы столько раз молились вместе… Никогда не забуду, когда в мы в 1908 году в Гатчине были, хоть и не одни, у всенощной в деревянной церкви, которой больше нет, и мы стояли рядом, и было так отрадно на душе…»
Епископ Андроник будет убит теми же мотовилихинскими боевиками, спустя неделю после бессудной казни МА и Николая Джонсона. Умертвили владыку изуверски, применив средневековую изощренность. Закопали его живьем, до последнего надеясь выбить из него отречение от своих слов, от веры…
«Я УБЕЖДЕН В ПРАВИЛЬНОСТИ СВОЕГО РЕШЕНИЯ»
(ПОСЛЕДНИЙ КОНТАКТ СО СВОБОДНОЙ ПРЕССОЙ)
За две недели до трагической развязки Михаил Романов принял в своем номере корреспондента Сергея Яблоновского, от центральной газеты «Свобода России». В дневнике (26 мая 1918 г.) Михаил делает характерное примечание: «Конечно, не для того, чтобы он обо мне писал в газете, а просто с ним интересно поговорить».
Пишется это, скорее всего, для чужих глаз, ссыльный гражданин Романов не играет в опасные игры с властью. Но он же встречается с журналистом, как мог тот не написать о такой важной встрече!
И написал. Правда, спустя несколько лет, уже будучи в эмиграции. В Париже, в журнале «Голос минувшего на чужой стороне» в первом номере за 1926 год появилось интервью С.В. Яблоновского с великим князем Михаилом. Точнее, расшифровка беседы, потому что пермский блокнот, в который весной 1918-го журналист записал состоявшийся разговор (длившийся почти три часа!) условными сокращениями, у него изъяли при обыске. Яблоновскому удалось скрыться от чекистов, уехать за рубеж, и только оказавшись в безопасности, он восстановил запись по памяти.
Инициатива встречи исходила от председателя местного комитета партии народной свободы врача Александровской губернской больницы Владимира Павловича Иванова. (В своей публикации Яблоновский называет его «Г-н Х», не хочет подставлять).*
*Оказавшись в безопасности, С. Ябоновский решился раскрыть и причину своего появления в Перми: «В то время большевики были уверены, что партия народной свободы мечтает посадить великого князя Михаила Александровича на престол, и так как мои поездки по России совершались по поручению партии - для установления общения между губернскими комитетами, и бумаги, в которых комитет предлагал мне поездки, лежали на столе (в московской квартире – ВГ), то этому всему, по-видимому, было придано большое значение».
Кстати, это В.П. Иванов подсказал Михаилу, страдавшему приступами жестокой язвы, опытного специалиста, Владимира Шипицына (о его визитах к Михаилу не раз упоминается в дневнике).
Михаил встретил Яблоновского радушно.
-Здравствуйте, - крепко пожал гостю руку великий князь, - рад поговорить со старым знакомым. Да-да, не удивляйтесь, хоть мы и не встречались ранее, но я вас читаю уж двадцать лет, наверное!
Собеседником Романов оказался действительно интересным. Он так приветливо встретил человека, приехавшего из Москвы, с таким живым интересом расспрашивал его обо всех новостях, изменениях, как будто они на самом деле были старыми-престарыми знакомыми. «Словно я приехал из его родного дома, где он давно не бывал». А вот портрет великого князя, нарисованный Яблоновским:
«Он казался гораздо моложе своих лет. Одетый в летний светлый спортсменский костюм, с поясом вместо жилета, гибкий и тонкий, он производил впечатление почти юноши. Правда, на темени была некоторая проплешинка, но высокий рост МА позволял ее видеть только тогда, когда он наклонял голову»*
*МА рано начал лысеть, и в свое время его это очень расстраивало, впрочем, как и любого мужчину. Он испробовал различные средства и снадобья против облысения, обращался и к доморощенным знахарям, потом махнул на это рукой.
Собеседники сошлись по ряду важных моментов, оказалось, что оба они встревожены нарастанием террора. Ожидание чего-то худшего, каких-то ужасов было очень знакомо и Михаилу, в положении ссыльного, он не мог понять и принять «тупую оскорбительную покорность» в русском народе.
МА рассказывал «о том, как с момента взятия его большевиками с ним обращались грубо и жестоко; как ему ежедневно угрожали тюрьмою, применяя суровый режим, грозили расправой». Отметил, правда, что в последнее время режим «смягчился». Это было в короткий период после того, как его выпустили из тюрьмы, где он содержался в больничном номере. Ему разрешили прогулки, свободное перемещение.
-А на днях ко мне приходили гимназистки, приглашать на свой спектакль, - рассказывал ссыльный, - и я был в театре…
Яблоновскому запомнилось еще, как свободно и непринужденно вел себя секретарь Михаила, Николай Николаевич. Даже бесцеремонно, как показалось журналисту – он не знал истинно дружеских отношений этих двух людей. Михаил, на вопрос об отречении от престола (напомним: он отрекся до созыва Учредительного собрания, которое и должно было решить, как и кто будет править страной) сказал:
-Я и в то время был убежден, что должен отказаться от престола, хотя не мог предвидеть, что события примут такой характер; теперь же я с каждым днем все более убеждаюсь в правильности своего решения.
И тут вдруг в разговор активно включился секретарь, Джонсон со сказанным не согласился, он горячо начал убеждать своего «патрона», что если бы в те решающие дни с ним рядом оказались другие люди, надежные и честные, все могло обернуться по-иному! Корреспондента такой поворот в разговоре очень поразил, а Михаил на реплики Джонсона реагировал спокойно и даже не особо противоречил.
Уже при прощании Джонсон еще раз удивил журналиста, задав ему неожиданный вопрос из разряда некорректных:
-А скажите нам, пожалуйста, каким вы нашли состояние Михаила Александровича? Вы же тоже, конечно, читали в некоторых газетах, что он, якобы, нервно болен. Скажите честно: замечаете ли вы следы какой-либо повышенной нервности?
Яблоновский, с трудом скрыв свое изумление такой неделикатностью, развенчал газетные домыслы, причем вполне искренне. Никакой нервности. Ни повышенной, ни обычной он не заметил
Это был последний контакт ссыльного гражданина Романова с внешним миром, с представителем свободной прессы.
КАК ВОЕНСПЕЦ НЕ ПОНАДОБИЛСЯ…
Михаила Романова, профессионального военного, всегда интересовали вопросы, связанные с армией. И когда он встречал в свежей газете заметки на эту тему, то начинал чтение с них.
Вот и в номере за 7 апреля в воззвании «Революция в опасности!» он прочитал тезис, с которым никак не мог согласиться:
«…Задачи Красной Армии совсем не таковы, каковы были у армии правительства Николая Романова, правительства Львова и Керенского. Не целям порабощения других народностей будет служить наша Красная армия, нет!»
Мысль насчет порабощения других народов показалась Романову очень спорной, если помнить о том, кем была начата Великая война. Но дальше еще хлеще. Газета опубликовала список «внутренних врагов, акул мирового империализма и иных цепных псов попов, помещиков и миллионеров, которые со всех сторон роют могилы власти рабочих и крестьян», и там шли такие фамилии… Для боевого генерала Романова – знакомые все лица…
В мае-июне из номера в номер повторялись объявления комиссара по военным делам С.Окулова о регистрации офицеров и военных чиновников.
Приглашение военного комиссариата, на первый взгляд, не содержало никакого криминала. Призыв был обращен ко всем, кто желает занять должности военных специалистов. Одновременно объявлялась запись в ряды РККА. Правда, в анкете, которую предлагалось заполнять, были и трудные пункты. Например, о политических взглядах, о работе в политических организациях.
Романов обратил внимание на адрес губернского военного комиссариата: Монастырская, духовная семинария. Отметил про себя: даже не написали «бывшая». А мог бы он, кадровый военный, генерал в отставке Михаил Романов, пойти на сотрудничество с новой рабоче-крестьянской Красной армией? Странно, но эта неожиданная мысль не показалась вздорной, сама возможность такого сотрудничества не отметалась им на корню…
В тот период фактически решалась судьба новой власти. Решив кадровую проблему, перетянув на свою сторону сотни бывших офицеров, Советская власть предрешила исход гражданской войны. В военспецы мог записаться той весной и полковник Владимир Каппель. Будущий прославленный белогвардейский полководец жил в Перми в семье своей жены. Ходил по весеннему городу в шинели без погон. Оказавшись не у дел после развала царской армии, он долго раздумывал, прежде чем откликнуться на призыв военкома Окулова. Потом зарегистрировался, поехал по месту назначения в Саратов и… Уже там, все передумав и взвесив, пообщавшись с товарищами-однополчанами, он запишется в войска Комуча. В народную армию, которая формировалась с целью защиты идеи Учредительного собрания. Той самой идеи, ради которой отрекался Михаил Романов.
Не прошло мимо его внимания также «Воззвание», с которым обратился к пермякам Уральский комитет Союза бежавших из плена русских воинов: «Граждане! Помогите Союзу встретить страдальцев, долгое время томившихся во вражеском плену!»
Перед выбором, на распутье оказались тогда многие русские офицеры, проливавшие кровь за Отчизну, имевшие награды. Немало оказалось среди них и тех, кто бежал из плена или был освобожден. К концу войны был создан комитет помощи военнопленным русским воинам, и генерал-адъютант М.Романов около года возглавлял его, стремился облегчить участь героев, пострадавших за Родину. Тогда же младший брат царя руководил Российским комитетом Георгиевских кавалеров.
«Ссылка – как плен…» Горькое сравнение, но оно имело под собой основание. Подневольная жизнь, а главное, неизвестное будущее отравляли сознание прекрасного военного специалиста Романова, сумевшего «обуздать» знаменитую Дикую дивизию, удостоенного за личную храбрость боевого ордена св. Георгия. Кто знает, если бы «безработному» генералу предложили сотрудничать с РККА, может быть, он и попытался найти какие-то очки соприкосновения.
Но – ему не предложили. Не могли додуматься до такого варианта (какие моральные дивиденды получила бы РККА!) его охранники, ослепленные классовой ненавистью. Палачи «с Лениным в башке и с наганом в руке» предпочли тупо-звериный принцип: нет человека – нет проблем…
КОГДА ЖЕ УДАСТСЯ ПОКИНУТЬ ЭТОТ ГОРОД!
В выборе маршрутов для знакомства с городом проглядывают и любознательность М.А., и его дотошность, тот самый «методический ум», который отмечали в великом князе знавшие его люди.
На вокзале Пермь-2 М.А. бывал не меньше трех раз. Начиная с первого дня прибытия, когда им с Джонсоном пришлось идти пешком через весь город до гостиницы (номеров) быв. Дворянского собрания на Сибирской. 18 мая с этого же вокзала он провожал жену, она уезжала Сибирским экспрессом.
28 мая М.А. записывает:
«Утром читал, днем тоже до 4 с половиной, а после чая Знамеровский и я пошли гулять по Покровской (ныне ул. Ленина –В.Г.), дошли до Перми-2, сделали круг вправо, к сожалению, зашли в очень грязные места, затем по Монастырской возвратились домой в 7 с четвертью…»
Насчет грязных мест, увы, это точно – в той сторонке, куда забрели М.А. и его спутник (в районе мясокомбината), и по сей день грязи многовато, а уж запахи витают такие, что… Наверное, именно в такой вот час, вылезая из пермской грязи, в душе ссыльного нарастало отчаяние и отвращение к чужому городу. В таком состоянии, угнетенный сознанием полной неизвестности, отчаяния и бесцельности, в письме любимой жене у него вырвался настоящий крик души: «Когда же удастся покинуть этот жуткий, отвратительный город».
ЗА КАМУ, по Каме - самый протяженный, длительный и сложный маршрут. Но именно в эти минуты, именно там, судя по всему, в душе ссыльного появлялось относительное чувство свободы – хоть на время забыть о положение подневольного, для него это было очень важно.
Гулял М.А. со своими спутниками и по территории полигона пушечных заводов (11, 21, 25, 27 мая). Испытательных стрельб тогда не проводилось, знаменитый завод едва дышал.
«…Каждое утро ходим расписываться в ЧК. Днем Знамеровский и я отправились за Каму, как тут выражаются, и вдоль берега дошли до Верхней Курьи. Затем лесной дорогой прошли на полигон и возвратились в Среднюю Курью и на лодке в город, пришли домой в 7 час.».
В годы гражданской войны полигон превратили в одно из мест массовых захоронений: здесь чекисты закапывали тела своих жертв. Приведем фрагмент протокола допроса Лидии Григорьевны Юдиной, дочери расстрелянного большевиками Спешилова Григория Кондратьевича, живущей в Мотовилихе. Допрос проведен 3 февраля 1919 г., после взятия Перми колчаковцами (ГАРФ ф.9440 оп.1 д.3 л. 81-82, 95-96).
«…При допросах белым комендантом одного из бывших агентов «Чрезвычайки», впоследствии расстрелянного белыми, он (чекист – ред.) указывал, что 20 человек из числа расстрелянных большевиками находятся на полигоне напротив Мотовилихи. Мы ездили 16 февраля сего года на этот полигон. Там мы видели три разрытых и обглоданных до неузнаваемости собаками трупа. Однако папиного среди них не было… Женщина, сидевшая вместе с моим отцом под арестом у большевиков, говорила, что в расстрелах принимал участие рабочий 2-го снарядного цеха коммунист Лифанов. В этом участвовало постоянно тогдашнее начальство: Мясников, Жужгов и др. В числе начальства, которое принимало участие в расстрелах, сторож Петров также упоминает служившего в большевицкой милиции Новоселова».
Как видно из документа, в массовых казнях участвовали и все те же знакомые лица, участники бессудной казни Михаила Романова и Николая Джонсона. Опьяненные запахом крови и вседозволенности…
Не следует преувеличивать революционный настрой мотовилихинских жителей. Не забудем, что на заводе работало немало людей, которые привыкли жить по устоявшемуся укладу, в относительно обеспеченных условиях. Существовала серьезная прослойка кадровых мастеровых, которые жили крепким хозяйство, «справно», с огородами, со своей животинкой (откуда и покосы, поскотина у коренных жителей).
Не забудем высокооплачиваемый слой технических специалистов, те вообще жили своим кругом, практически не зараженным настроениями «смутьянов». Поэтому не стоит удивляться расслоению в заводском обществе. О чем свидетельствует крупные антибольшевистские выступления в декабре 1918 года. Приведем выдержку из протокола собрания рабочих инструментального и ремонтно-кузнечного цехов, 4 декабря 1918 г.:
«…Требуем немедленного снятия с комиссаров кожаных тужурок и фуражек и употребить их для обуви… (с обувью тогда были серьезные проблемы – В.Г.).
Требуем, чтобы все комиссары и служащие советских учреждений пользовались такими же пайками, какими пользуются рабочие…
Требуем отмены угрозы оружием рабочим на собраниях и отмены арестов, чтобы была свобода слова и собраний, чтобы была власть советов рабочих и крестьянских депутатов, а не Чрезвычайных комиссий…
Требуем отмены катания на лошадях всех комиссаров, а также на автомобилях. Требуем отмены смертной казни без суда… Председатель Лучников, секретарь Веселков». (Цит. по кн. «Красный террор на Востоке России», М., 2006).
Такой настрой мотовилихинцев был вызван не только массовыми казнями и наглым поведением новых хозяев жизни. Даже после гражданской войны отмечены отдельные протесты против льгот большевиками революционерам, в частности, распространялись письма с разоблачением «зарвавшейся» Розалии Залкинд («Землячки»), присланной из Москвы для руководства районной партийной организацией.
ДНЕВНИК ТЕАТРАЛА
Дневник МА позволяет нам представить и культурную жизнь Перми в 1918 году: театр, концерты, выставки. И его музыкальные предпочтения.
Во время Романовских встреч в Перми в год 400-летия Дома Романовых мы составили небольшую концертную программу из тех произведений, которые любил и исполнял Михаил Александрович, чаще всего на гитаре. В мирные времена он любил музицировать и на флейте.
«Две гитары под окном», танго, русские романсы, музыка из балета «Раймонда» Глазунова…
Известно несколько произведений, которые написал сам Михаил, так, вальс, сочиненный им, звучит в фильме режиссера Глеба Панфилова «Романовы»…
ВЕЛИК БЫЛ ГОД И СТРАШЕН…
«Велик был год и страшен по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская – вечерняя Венера и красный дрожащий Марс…»
Так начинал один из своих романов Михаил Булгаков. Знаменитый писатель не писал ничего о трагедии, случившейся в том же 1918-м и названной позже историками преступлением века. В ночь с 12 на 13 июня того великого и страшного года в Перми был убит большевиками великий князь Михаил Александрович.
Точнее, просто гражданин Романов: в ссылке он уже проходил без всяких титулов.
Просто: последний российский император, как его все чаще называют сейчас исследователи.
…Иногда он напоминает князя Мышкина из романа Достоевского «Идиот». Михаил тяготился своим высоким положением, это многие замечали. Великий князь удивительным образом сохранил в себе доброту, доверчивость, простоту, непосредственность и доступность. Словно жил по христианскому завету: «Будьте как дети». Он был богат и щедр, расточителен до безрассудства. Словно не знал, что делать со своим богатством. Как ни странно, его «легковерность» отмечали такие разные люди, как брат Николай II и Наталья Брасова, жена.
Перед глазами встает одна случайная встреча, символическая картина соприкосновения великого князя с народом. Было в конце июля 1917 года. Михаил со своими спутниками ездил в Петроград на своем моторе марки «паккар». На обратном пути в Гатчину, на Пулковском шоссе деревенский мальчик бросил под колеса автомобиля бутылку. Авария! Джонсон и Михаил выскочили из авто и побежали за маленьким разбойником. Гнались по полю полверсты – не догнали. Пошли чинить шину…
А в Гатчине, вечером, когда Михаил с друзьями разожгли костер и пекли картошку, к ним подошел на огонек мужичок-чухонец, лет 45. Михаил пишет в дневнике: «Разговорились с ним, накормили. Пикник получился веселый и удачный»…(ГАРФ ф.668 оп.1 д.136 л.208-210).
Временами Михаил приходил в отчаяние от понимания того, какая непреодолимая стена стоит между народом и представителями его круга.
Трудно не согласиться с историком В.М. Хрусталевым, который в своей книге о Михаиле пришел к такому выводу: «Династия Романовых, олицетворявшая в общественном мнении реакционные силы старого мира, оказалась политическим заложником в вооруженном противоборстве двух непримиримых лагерей на переломном рубеже истории России».
Из дневника М.А. Романова (запись сделана 2 сентября 1917 г):
«…Неважно, какой будет форма правления. Главное - порядок и правосудие…»
Порядок и справедливость… Две эти вещи волновали последнего русского царя накануне гибели сильнее всего. Как, ценой чего достичь порядка, основанного на справедливости? Вечный русский вопрос…
Автор: В.Гладышев