И стал им полем боя цех
Человек, о котором мы расскажем сегодня, личность в буквальном смысле самородная.
Геннадий Фёдорович Семёнов родился 22 июля 1918 года в д. Носково Курганской области в семье крестьянина. Учился в сельской школе и окончил 7 классов в 1935 г. После был принят в школу ФЗУ (фабрично-заводского ученичества) в Свердловске. А в 1937 г. стал рабочим Молотовского (Пермского) авиамоторостроительного завода.
Когда началась Великая Отечественная война, Геннадий Семёнов был признан непригодным для фронта. В декабре 1941 года, этот незаурядный и неугомонной человек стал инициатором создания «фронтовых бригад», движение охватило всю Пермскую область и внесло огромный вклад в дело Победы. В невероятно холодное и голодное военное время семёновская бригада им. Н. Гастелло, сутками не выходила из цеха, снабжая фронт моторами и минными взрывателями. Всё делалось согласно плана проведения аттестации рабочих мест. Сам он прошёл путь от токаря-универсала до старшего мастера, работал в 42 и 30 цехах.
Он стал бесценным летописцем завода военной поры. О трудовом подвиге фронтовой бригады Геннадий Фёдорович, на основе своих дневниковых записей, выпустил впоследствии уникальную книгу «И стал нам полем боя цех», в которую вошли также и его стихи.
Первое стихотворение в заводской многотиражке он опубликовал в 1941 году и затем на протяжении многих лет, работая непосредственно на производстве, активно сотрудничал с редакцией, публикуя стихи, заметки, очерки, фельетоны. В 1958 году партком завода предложил самородному мастеру работать в только что созданном журнале «Спутник крокодила». 20 лет Г. Семёнов был сотрудником, а затем 10 лет бессменным редактором единственного в мире производственного сатирического журнала. Формально, по записи в трудовой книжке, родному заводу Геннадий Фёдорович отдал 42 года. Но фактически он посвятил ему всю свою жизнь до последнего вздоха, был связан с заводом своей судьбой, переживал за него. Вот строки, подтверждающие это:
«Хочу написать о красивом
И снова пишу… про завод».
Умер 29 августа 2003 года, унеся с собой, по сути, целую эпоху.
Геннадий Семёнов – автор нескольких поэтических сборников.
Приказ
Над всей землёю речь наркома
Летела гневно, как набат.
Был нами тут же атакован
Районный наш военкомат.
А военком был юн и весел,
Красив до зависти он был.
Через плечо клинок повесил,
На грудь значки понацепил.
А говорил он скуповато.
Не реагировал. Стена.
Сказал:
– Идите в цех, ребята,
Для вас – там главная война.
Была обида хуже смерти,
Я говорю вам тут за всех.
Ребята в бой рвались, как черти,
И стал нам полем боя цех.
Совсем мальчишки и постарше,
Солдатской доблести верны,
Четыре года, как на марше,
Несли все тяготы войны.
Нас в строй вело неодолимо.
Любой приказ встречали:
– Есть!
И с честью воинской сравнима
Та, трудовая наша честь.
Богатыри
Хвала тебе, пихтовая хвоя!
От юных дней моих тебе спасибо!
Позёмка сизая мела,
Метель за цехом голосила.
Как будто полчища врагов,
Зима сильней кольцо сжимала.
В такие ночи у станков
Нас и клонило, и качало.
Слабели руки у ребят,
И от надсады ныли спины,
Пихтовый пили мы экстракт
По предписанью медицины.
Едва ль мы верили врачам,
Мы в средство верили простое:
Чтоб голод в брюхе не урчал –
Глуши, братва, его настоем.
И веселели враз глаза,
Улыбки с губ, глядишь, срывались –
Родные русские леса
В худых, ершистых нас вливались.
Вливалось солнце, хмель зари,
И знойный день, и вечер синий.
И шли к станкам богатыри –
Надежда матушки России.
Петя Губкин
Светлой памяти
Он у станка упал и помер.
Он свой станок осиротил.
Народ сбежался.
– Вот так номер! –
Старик Пахомов говорил.
Скрипели жалобно носилки.
Смотрела в окна ночь темна.
А у меня тряслись поджилки:
– Так вот какая ты, война!
В кузнечном ухал молот гулко,
Как будто что-то сокрушал…
А на носилках, будто в люльке,
Совсем мальчишечка лежал.
Я помню
Я не был на фронте,
Но был на войне.
Враг оголтелый
Стрелял и по мне.
Он целился,
Злобно оскаливши пасть,
Чтоб мне обессилеть,
Сломаться, упасть.
И целился снова,
Чтоб я уж не смог
Подняться и встать
За токарный станок.
Я не был на фронте,
Но был на войне.
Пуля фашистская
Есть и во мне.
Моя седина –
Омертвелые беды.
Я помню солёные
Слёзы Победы.
Победа
Была Победа ветром, маем,
Травой и запахом земли.
В цехах мы двери открывали,
Рекой по улицам текли.
Мы все от счастья ошалели,
Солдаты фронта и труда.
Мы так задорно песни пели,
Как мы не пели никогда.
А день весенний цвёл всё краше
У всей планеты на виду.
Да ты послушай: песни наши
Звенят и в нынешнем году.
Аня Азаренкова
Не могу я представить старенькой,
Нянькающей внучат
Аню Азаренкову –
Вожака боевых девчат.
И смотрю я с надеждой в прошлое,
В сердце вечно его храня.
– Аня, где ты сейчас, хорошая?
Аня, слышишь ли ты меня?
Расскажи, как с утра до полночи
Или с полночи до утра
Вся бригада твоя девчоночья
В цехе яростный бой вела.
Я бригаду назвал бы ротою,
Только ты ведь не будешь «за!»
Ты ведь скажешь: как все работали,
А иначе-то и нельзя!
Были в помыслах мы едиными,
Но и каждый был сам собой.
Если встали вы в ряд с мужчинами,
Значит, праведным был тот бой.
И поставил я целью главною,
Боли с бедами пусть молчат,
Славлю Анну я Митрофановну
И её боевых девчат.
Поклонитесь ей, если знаете,
Если нет её иль вдали –
Просто прошлому, просто памяти
Поклонитесь до самой земли.
Любовь святая, помоги!
Нам не хватает, видно, хватки:
Дрова никак не колются.
А у Петровой, у солдатки,
В избе похлеще полюса.
Её, Петрову, бьёт в ознобе,
Кричит и мечется в бреду.
Кроватка детская, как гробик,
Стоит на самом на виду.
В кроватке той никто не плачет,
В ней мишка плюшевый продрог,
И закатился в угол мячик,
Как горя горького комок.
В щербатой банке тлеет свечка,
Мигает жалобно, чадит,
И парой глаз с холодной печки
Беда огромная глядит.
Кувалдой с маху бью по клину,
В глазах от слабости круги…
О, гнев всесильный, помоги нам!
Любовь святая, помоги!
Повестки
Я разношу повестки
Райвоенкомата,
В посёлке нынче ждут
Таких гостей.
В руке моей неплотно сжаты
Штук десять подвигов,
А может быть, смертей.
Меня подняли рано,
До рассвета.
Сказали: «Явку точно обеспечь!»
Стучу в окошко тихо –
Пусть не проснутся дети,
Нам от войны
Детей надо беречь.
Музыка фронта
Палила Мотовилиха из пушек.
Бывало, как концерт свой заведёт,
Из цеха выбегали мы послушать:
Царица артиллерии поёт!
Царица пела. Вспарывая воздух,
Летел снаряд в болотный бурелом.
И небо отзывалось ему грозно.
И вздрагивала Кама подо льдом.
Приплясывая, в драных рубашонках,
Мы на ветру стояли у дверей.
И нам казалась музыкою фронта
Контрольная пристрелка пушкарей.
Поталицын
Памяти друга
Девчонки сбежались:
– Мамочки!
Глазища раскрыв, стоят.
Поталицын танцует цыганочку
Возле табельной в аккурат.
Он даёт её дробно, с выходом.
Он недаром ведь слободской.
Слободских кавалеров выходки
В цехе знает у нас любой.
Говорить если мягко – бойкие.
Кто-то скажет ещё не так.
А кирзухи его с набойками
Выговаривают: тики-так!
И девчонки, как бабы ромовые,
Щёки радостью расплылись:
– Эх, сапожки бы Толе хромовые!
– Тоня, в Толика не влюбись!
Вдруг сирена. Да чтоб ей, вредина!
Не могла подождать она!..
Очень короток час обеденный.
А война аж до слёз длинна.
Танька
Танька танцевала перед ранеными.
Между коек. На пятачке.
Чудеса выделывали Танины
Ножки на высоком каблучке.
Трели рассыпали пулемётные,
Штопоры крутили и винты.
Улыбались рядовые
И старшины ротные.
Запелёнутые в бинты.
А глаза их цвели, будто пьяные.
Ох уж эти пьяные глаза!
– Дочка!
– Ягодиночка!
– Уланова!
– Мотылёк!
– Зазноба!
– Стрекоза!
Каждый Таню звал к себе по-своему,
Сквозь свои свершенья и дела.
И, аплодисментов удостоена,
Танька розовела и цвела.
Шли домой мы с нею переулками.
Наш барак – окраина Перми.
Слушал я, как сердце моё гулкое
Ревновало. Чёрт его возьми!
Но я пел её арии хвалебные,
Утверждал, что славе её рад.
Нёс послушно туфельки волшебные,
Взятые у тётки напрокат.